Униженный гибрид, продукт связи двух языков, имеет все признаки физического и психического увечья. Языковое увечье, изуродованный язык, калечимый суржик, — эти и другие эмоциональные характеристики совершенно синтезирует инвектива Андрея Окари: «Разве же то язык? То калека несчастна, а не язык!» [«Курьер Кривбасу», 2001 №134, с.5].
В мифологической родословной суржика прослеживается также животная линия. Обиженная национально языковая достоинство украинца достаточно часто выливается в обиду-ответ: русский язык — собачий язык; эта «генеалогия» полностью закономерно вторит в бегло брошенному «и себе загавкаешь уличным суржиком» (Оксана Забужко, «Книжник-ревю», 2001 №1). Эмоциональная тональность отвращения и ужаса (языковая химера; гадкая смесь; ни Богу свеча, ни черту шип), с которой говорят о суржике, выражает отношение к нему как к «нечистому» языку вовсе не в лингвистическом смысле этого слова.
Абстрагировавшись так-сяк от зерново-мучной субстанции суржика, лингвисты сошлись и потому, что это все-таки язык, хоть бы как сакральная риторика этого поняття в национальной культуре противоречила сущности языковой мишанки и хоть бы какой бессистемной и неблагоустроенной и речь была. Метамовна рефлексия в области суржика немедленно была направлена в русло стратегии одного из возможных путей языкового выживания нации. Перспективы легализации украинско-русского гибриду как полноценного языка так и остались в плоскости разве что публицистической инвективы по адресу здешнего русского языка, которую под горячую руку можно и суржиком окрестить: «псевдорусский суржик, который будет тянуться в “друге державну”» («Книжник-ревю»), да еще журналистских кпинив: следует узаконить суржик, «ведь им разговаривают, вероятно, даже больше людей, чем галицкой [языком]» («Донецкий кряж»), внедрить ли «греческую — на Донбасе, армянскую — на Николаевщине, польскую — на Львовщине, румынскую — на Буковине, венгерскую — на Закарпатье. В местечках центральной Украины следует внедрить в делопроизводство суржик» («ПЕК»). Эту идею охотно подхватывает новейшая литературная фантасмагория:
Украинцы успешно запустили свой язык, а перейти на других уже не было возможности — другие были мертвыми. Поэтому и остались со страшным суржиком, который просто резал уши. Однако, именно он играл роль литературного языка.